пока руки не доходят до макета, решил ответить на вопросы "какая эпоха?" "америка/неамерика" и т.д.
Итак, встречайте результат графоманства с дипсиком - "правдивая история острова Кирпичный каньон" в нескольких частях (75 страниц, время чтения примерно 4 часа)
Остров не имел названия. На картах его обходили стороной даже контрабандисты, предпочитая призрачные рифы и кишащие акулами лагуны этому месту. Капитан Фергус Фрейк, дальний потомок того самого Дрейка, чья фамилия заставляла испанцев креститься впопыхах, привел свою «Обалдуйю» сюда не по доброй воле. Пароход, чадящий перегретой машиной, вползал в бухту, как подраненный зверь в берлогу.
— Угля на два часа, мистер Маклауд, — крикнул он механику, вытирая пот с красного, обветренного лица. — Если таможенные крейсера сунутся в пролив, мы будем стоять здесь как мишень в тире.
Вчерашняя погоня дорого обошлась. Ящики с индийским чаем, тюки китайского шелка, а главное — три десятка ящиков с богемским стеклом, которое Фрейк вез на заказ для одного сингапурского негоцианта, — всё пошло на корм рыбам. Сбросили и уголь, надеясь выжать из машины лишние пол-узла. Теперь шхуна стояла на якоре, почти пустая, легкая, как скорлупа, и утробно урчала голодным котлом.
Команда — шестеро оборванцев, отобранных по принципу «не болтай и не бойся», — отправилась на берег. Рубка дров была делом привычным, хоть на этом острове деревья и походили на скрюченных старцев. Фрейк сам сошел на песок, чтобы размять ноги. Запах здесь стоял странный, не свойственный живым джунглям. Пахло гарью и… тухлыми яйцами.
— Смотрите, сэр! — окликнул его юнга, парнишка с лицом, изъеденным тропической лихорадкой.
Фрейк подошел к опушке. В корнях поваленного баньяна, среди ржавой от железа земли, змеилась жила. Она горела. Даже в сером свете, пробивающемся сквозь листву, порода полыхала маслянистым, наглым блеском.
— Золото, — выдохнул кто-то из матросов.
— Золото не воняет адом, — резко оборвал капитан. — И не лежит на поверхности, как речная галька.
Но когда он нагнулся, сердце его дрогнуло. Тяжесть. Проклятая тяжесть была почти такой же, как у драгоценного металла. Фрейк провел ногтем по сколу. Минерал блестел, но под ногтем оставалась маслянистая чернота. Колчедан? Пирит? Фергус знал толк в камнях — когда-то он возил золотоискателей в Клондайк.
— Рубите здесь, — приказал он, кивнув на выходы жилы. — Дрова потом.
Азарт, который он презирал в других, вдруг завладел им самим. Если это золото… Черт с ними, со стеклами. Если это золото — он купит новый корабль, выкупит протекцию у губернатора и плюнет в лицо любому таможеннику.
Команда, забыв о топоре и пиле, принялась долбить землю. Воздух сгущался. Запах тухлых яиц стал невыносимым, резал глаза, но никто не обращал на это внимания. Они грузили тяжелые куски в мешки, раздирая руки об острые грани. Блеск сводил с ума.
К вечеру «Обалдуйя» сидела в воде заметно ниже ватерлинии. Шесть мешков странного минерала, перепачканных рыжей глиной, сгрузили прямо в машинное отделение, рядом с почти остывшим котлом. Механик Маклауд хмуро смотрел на эту гору.
— Уголь, капитан? — спросил он сухо. — Если мы не растопим котлы до утра, обратной дороги не будет. Течение прижмет нас к рифам.
— Углем мы запасемся завтра, — отмахнулся Фрейк, вытирая руки ветошью. — А это… это, друг мой, наша пенсия.
Он еще раз заглянул в машинное отделение. В свете масляной лампы камни отбрасывали не золотые, а злые зеленоватые отсветы. Капитан почувствовал, как защипало в носу. В трюме отчетливо пахло серой. Фрейк перевел взгляд на гору угля, оставшуюся лишь на дне одного из бункеров — жалкие полкорзины.
— Завтра, — повторил он сам себе, поднимаясь на палубу. — Сначала слава, потом дрова.
Внизу, в темноте, минералы медленно нагревались. Им было тепло рядом с еще не остывшей топкой.
***
На рассвете дрова были нарублены и погружены. Фрейк, уроженец Плимута, взял курс на Англию. Он прикидывал: угля на день, дров — ещё на два. До Саутгемптона же при самом попутном ветре было не меньше трёх недель. Команда мрачно шутила, что придут на буксире у китов.
Но странности начались уже на вторые сутки. Механик Маклауд, спустившись в машинное отделение, застыл с недоумением. Котёл держал давление так, словно его только что раскочегарили доброй мерой кардиффа. Стрелка манометра не падала, хотя топка тлела вяло, почти без пламени. Запах тухлых яиц стал гуще, и в воздухе дрожал слабый зеленоватый отблеск — тот самый, что исходил от странных камней.
— Мы не сжигаем уголь, капитан, — доложил механик, когда Фрейк спустился к нему. — Мы сжигаем эту дьявольскую руду. Она греет сама собой.
Фрейк велел трогать мешки. Те были едва тёплыми, но вокруг них воздух казался плотным, как перед грозой.
Шли дни. «Обалдуйя» ползла через океан, не зная штилей и не требуя угля. Команда косилась на трюм с опаской, но капитан только хмурился и покрикивал на матросов. Когда на горизонте показались белые скалы Дувра, Фрейк приказал задраить машинное отделение и никому не говорить о камнях ни слова.
***
Саутгемптон встретил Фрейка серым дождём и запахом угольной пыли. Капитан оставил «Обалдуйю» в доке, велел никому не трогать мешки и отправился искать заказ. Но судовладельцы, у которых он прежде брал грузы, только пожимали плечами: контрабандисту с подмоченной репутацией доверять товары никто не желал. Купцы, которым Фрейк предлагал образцы минерала, вертели их в руках и возвращали с пренебрежением.
— Простой колчедан, капитан. Блестит, а толку никакого, — сказал один.
— От ваших камней тухлыми яйцами разит, — поморщился другой.
Деньги таяли. На исходе второй недели Фрейк, окончательно потеряв надежду, побрёл в знакомое место — паб «Красный хмель» при одноимённой пивоварне. Здесь он всегда отмечал возвращения, здесь его знали как человека, который ходит дальше, чем любой торговый флот.
После шестой пинты язык развязался. Фрейк хлопнул кружкой по столу и возвестил во весь голос:
— А знаете, как я дошёл? Мы почти не жгли угля! Камни… я нашёл камни, которые сами дают жар!
В пабе повисла тишина, а затем грянул хохот. Самый пьяный из портовых грузчиков вытер слёзы:
— Слышали? Камни у него грели! А не уголь ли то были, капитан? Или ты уже и не отличаешь?
— Я вам говорю! — взревел Фрейк, но его перебили.
— Лучше скажи, куда чай дел, контрабандист!
— Поди, тот минерал и есть твой уголь, Фергус. С похмелья-то всё блестит!
Кто-то кинул солёный огурец в его сторону. Капитан сжал кулаки, но понял: здесь он правды не добьётся. Хмель выветрился, оставив лишь горькое понимание, что даже чудо в этом мире стоит ровно столько, сколько за него готовы заплатить.
***
Фрейк уже допивал седьмую пинту, когда рядом с ним опустился молодой человек. Он был тщательно выбрит, говорил с лёгким придыханием университетского учёного и носил очки в тонкой металлической оправе.
— Прошу прощения, капитан… Фрейк, если я не ошибся? Меня зовут Артур Пенделтон. Я слышал ваш рассказ о необычных камнях.
Фергус хмуро посмотрел на него, ожидая очередной насмешки.
— Я изучаю минералогию, — продолжил Пенделтон. — Если то, что вы говорите, правда… это может быть невероятно интересно. Не могли бы вы уделить мне время?
Капитан допил кружку и махнул рукой. Наутро он привёл молодого человека на «Обалдуйю» и позволил взять пару кусков минерала из мешка, всё ещё хранившегося в машинном отделении.
— Забирайте, — буркнул Фрейк. — Всё равно толку от них никакого.
Три дня капитан пропивал последние шиллинги в «Красном хмеле», предаваясь мрачному унынию. И когда он уже решил, что дно опущено окончательно, в паб ворвался Пенделтон. Молодой человек был бледен, глаза его лихорадочно блестели, а руки тряслись.
— Капитан! — выпалил он, хватая Фрейка за лацкан сюртука. — Вы понимаете, что вы привезли? Это меняет всё! Теплотворная способность… она не поддаётся расчётам! Реакция идёт без окисления! Это не колчедан, это… это новый элемент! Скажите, как называется эта порода? Как вы её назвали?
Фрейк, едва державшийся на табурете после обычной шестой пинты, уставился на него мутным взглядом и, икнув, произнёс одно слово:
— Дерьмо.
Пенделтон замер. Несколько секунд он перекатывал это слово на языке, а затем его глаза загорелись ещё сильнее.
— Дермонтиум, — медленно проговорил он, словно пробуя на вкус. — Да… Дермонтиум. Это будет звучать достойно.
— Чего? — не понял капитан.
Но учёный уже не слушал. Он выбежал из паба, на ходу бормоча что-то о королевском обществе и патентной заявке.
***
Артур Пенделтон выбежал из паба «Красный хмель» с таким видом, словно за ним гнались все черти ада. В тот вечер он ещё не знал, что путь к признанию будет куда труднее, чем плавание Фрейка через два океана.
Время переменилось. Шёл 1915 год, Европа полыхала войной, и учёные мужи из Королевского общества имели заботы поважнее, чем минерал, от которого пахнет тухлыми яйцами. Пенделтон, молодой выпускник Кембриджа, подал заявку на патент и подготовил доклад для заседания Лондонского геологического общества. Реакция оказалась жестокой.
— Мой юный друг, — снисходительно улыбнулся председатель, профессор сэр Хамфри Уэстон, — вы предлагаете нам поверить в камень, который сам вырабатывает тепло? Это напоминает алхимические бредни. У нас тут не лаборатория графа Калиостро.
— Но я провёл опыты! — пытался возражать Артур. — Теплотворная способность этого минерала превышает угольную в сотни раз, и при этом не происходит горения в привычном смысле!
— Коллеги, — обернулся сэр Хамфри к залу, — юный Пенделтон, кажется, открыл философский камень. — Раздались смешки. — А что у нас с реакцией? Вероятно, там замешаны эфирные флюиды или магнитные токи? Возвращайтесь к учебникам, мальчик.
Патентное бюро отказало с формулировкой: «представленное вещество не поддаётся классификации, а заявленные свойства противоречат известным законам термодинамики». Никто не хотел иметь дело с выдумщиком.
Но Пенделтон был упрям. Он истратил всё своё небольшое наследство на частную лабораторию и неделями не выходил из неё, изучая образцы, привезённые Фрейком. В 1915 году в физике происходила тихая революция: Нильс Бор только что опубликовал свою квантовую модель атома, где электроны вращались по орбитам, словно планеты вокруг Солнца, и могли перескакивать с одной орбиты на другую, испуская или поглощая строго определённые порции энергии — кванты.
Артур зачитал статьи Бора до дыр. И однажды ночью, когда спектроскоп зафиксировал совершенно невозможные линии излучения, его осенило.
Вот как это можно объяснить простыми словами.
Обычная сера — элемент привычный и скучный. Но в минерале, который привёз Фрейк, содержался не обычный, а *тяжёлый* изотоп серы. В его ядре было больше нейтронов, чем положено. Миллионы лет этот минерал лежал глубоко под землёй, в полной темноте, без доступа кислорода. И ничего не происходило. Изотоп пребывал в сонном, стабильном состоянии.
Но стоило лопате контрабандиста поддеть жилу — и всё изменилось. Кислород воздуха начал окислять минерал. Для изотопа серы этот процесс оказался не просто химической реакцией, а настоящим переворотом. Когда атомы изотопа соприкоснулись с кислородом, их электронные оболочки пришли в возбуждение. Электроны — те самые, что по Бору сидят на своих орбитах — начали перескакивать с одного уровня на другой. Каждый такой прыжок высвобождал крошечную частицу чистого света, которую физики называют *гамма-квантом*.
Гамма-кванты — это не тепло в обычном смысле. Это высокоэнергетическое излучение. Но здесь, в замкнутом пространстве машинного отделения, они встречали на своём пути молекулы воды, что наполняли котёл. Вода — вещь капризная: её молекулы постоянно колеблются, вращаются, дрожат. Гамма-кванты передавали этим молекулам свою энергию. Молекулы начинали дрожать сильнее, биться друг о друга быстрее, и вода превращалась в пар. Но самое удивительное было впереди.
Обычный пар, если перестать подбрасывать уголь в топку, быстро остывает. Молекулы замедляются, тепло уходит в стенки котла. Гамма-кванты же, рождавшиеся в мешках с минералом, не давали молекулам воды успокоиться. Они постоянно «подталкивали» их, словно невидимые пинки, заставляя сохранять бешеное движение. Пар не остывал. Даже когда топка догорала, давление в котле держалось как ни в чём не бывало. Именно поэтому «Обалдуйя» пересекла океан почти без угля: пару не давали остыть невидимые гамма-кванты, рождённые в недрах проклятого изотопа.
— Это не магия, — бормотал себе под нос Пенделтон, исписывая формулы в толстой тетради. — Это физика. Квантовая физика. Если я прав, этот минерал способен заменить уголь во всех паровых машинах Британской империи.
Но доказать это он мог только одним способом: добыть ещё минерала и провести эксперимент в присутствии авторитетных свидетелей. А для этого нужен был корабль и капитан, который знает дорогу.
Денег у Артура почти не осталось. Он продал отцовские часы, заложил лабораторное оборудование, занял у приятелей. Наскрёб ровно столько, чтобы нанять старого контрабандиста, который всё ещё маялся без дела в Саутгемптонском доке.
Он нашёл Фрейка там же, где и в первый раз — в «Красном хмеле». Капитан осунулся, обносился, но взгляд оставался цепким.
— Капитан, — сказал Артур, присаживаясь напротив. — Помните тот остров? Мне нужно туда вернуться. Я заплачу.
Фрейк усмехнулся в кружку:
— Зачем тебе, учёный? Камни твои никчёмные. Я их уж и выкинуть хотел, да руки не дошли.
— Они не никчёмные, — твёрдо ответил Пенделтон. — Они стоят целого состояния. Только никто этого пока не понимает. Мне нужно ещё образцов. Я готов плыть хоть завтра.
Фрейк долго молчал, разглядывая молодого человека. Потом протянул руку:
— Деньги вперёд, мистер Пенделтон. И уголь за свой счёт грузите. Только углём мы туда и обратно и пойдём, никакой твой дермонтиум нас в этот раз не спасёт.
— Углём, капитан, — согласился Артур, пожимая жёсткую ладонь. — В этот раз углём. А обратно, может быть, и снова на дермонтиуме.
«Обалдуйя» шла к острову три недели, сжигая уголь, как прежде — в лучшие времена. Фрейк стоял у штурвала, хмуро поглядывая на механика Маклауда, который каждое утро докладывал одно и то же: запасы топлива тают, а ветер — ни к чёрту. Пенделтон же проводил дни у борта, всматриваясь в горизонт, словно боялся пропустить заветную точку среди бескрайней воды.
— Капитан, а что, если мы не найдём ту жилу? — спросил он как-то вечером.
— Найдём, — буркнул Фрейк. — Я места помню. Только ты, мистер учёный, зря надеешься на свои камни. Нет их больше.
Он был прав. Почти весь минерал, привезённый в Англию, Фрейк раздал купцам, надеясь заинтересовать их блеском породы. Те вертели образцы, нюхали и возвращали обратно. Остатки же Артур истратил на свои опыты — сжёг в тиглях, переплавил, растворил в кислотах. Теперь в машинном отделении «Обалдуйи» лежал всего один мешок, и тот наполовину пустой. Фрейк поглядывал на него с тоской: когда-то этот груз казался ему пенсией, теперь же — лишь напоминанием о несбывшемся.
Утром на четвёртый день пути вахтенный крикнул с марса:
— Земля!
Остров вырос из тумана серой, зубчатой спиной. Фрейк провёл шхуну в бухту знакомым фарватером, бросил якорь там же, где и в прошлый раз. Пенделтон нетерпеливо переминался у борта, пока матросы спускали шлюпку.
— Сидите здесь, — приказал Фрейк команде. — Мы с мистером Пенделтоном на берег сходим, жилу поищем. К вечеру вернёмся.
Они причалили к песчаной косе, и едва Фрейк ступил на берег, как замер. Чуть дальше, у самой кромки джунглей, на боку лежал небольшой катер. Палуба его была разворочена, труба погнута, а вокруг валялись обломки мачт и какие-то ящики.
— Кто здесь? — раздался вдруг голос из кустов. — Кто идёт? Ещё польска не сгинела!
Из зарослей вышел человек в когда-то белом, а теперь сером от грязи кителе. На поясе у него болталась шашка в потёртых ножнах, на голове — фуражка без кокарды. Лицо у него было круглое, с пухлыми губами и маленькими, удивлёнными глазами.
— А, гости! — воскликнул он, расплываясь в улыбке. — Давно не было гостей. Я здесь как Робинзон Крузо, понимаете? Ещё польска не сгинела! А это мой Пятница.
Он махнул рукой назад, и из кустов, кланяясь, выступил второй. Это был японец — маленький, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами. Он поклонился так низко, что едва не коснулся лбом колен.
— Танака-сан но Хидэки-но Такэру-но Ямамото-но… — начал он, но поляк перебил его нетерпеливо:
— Да зови его просто Кин-ёби! Пятница по-ихнему. Я книжку читал, знаменитый роман. Ещё польска не сгинела, а я уже Робинзон!
Фрейк переглянулся с Пенделтоном. Капитан окинул взглядом разбитый катер, потрогал пальцем пробоину в борту.
— Что случилось?
— Шторм, — махнул рукой поляк. — Месяц назад, а может, два. Сломало руль, повредило машину. Я, капитан Пшечислав Пшездецкий, вёл судно, но стихия сильнее человека. Ещё польска не сгинела, но техника — да, сгинула.
— Паровай машина капут, — подал голос японец, снова кланяясь. — Труба пробил, котёл вариться не хотеть. Мы здесь сидеть, рыба ловить, ждать. Очень скучно, самурай дух терять.
Пшечислав вздохнул, поправил фуражку.
— Служба у меня, понимаете, секретная. Я для Отто фон Катцендрек работаю, германский шпион. Он мне говорит: плавай, смотри, слушай. А я и плаваю. Только вот заплавал. Ещё польска не сгинела, а корабль — сгинул.
— Шпион? — насторожился Пенделтон.
— Ну да. Я же в русской армии служил, ещё при японской войне. А потом дезертировал, понимаете? В Японию убежал. Там меня Катцендрек и нашёл. Хороший человек, платит исправно. Только поручения у него всё какие-то глупые: привези то, посмотри это. Я, между прочим, из шляхтичей, обедневший род Пшездецких, герб «Ещё польска не сгинела»! Ну, не герб, а девиз, но суть та же.
Японец снова поклонился:
— Капитан-сан очень громкий говорить, но добрый. Я с ним два года плавать. Раньше я на рыбак лодка ходить, потом Катцендрек-сан сказал: работай с поляк. Я работать. А теперь вот... — он развёл руками. — Бамбук под ногами не расти, а сидеть надо.
Фрейк перебил эту беседу:
— Значит, вы тут два месяца?
— Да, — кивнул Пшечислав. — Продукты почти кончились. Хорошо, что рыба ловится. И эти... — он указал куда-то в сторону джунглей, — как их... кокосы. А вы, господа, случаем, не в Англию идёте? Ещё польска не сгинела, но я бы оттуда телеграмму послал, Катцендреку доложился.
— Идём, — коротко ответил Фрейк. — Но сначала у нас дела на острове.
Он повернулся к Пенделтону и кивнул в сторону леса. Учёный понял без слов — пора искать жилу. Они двинулись вглубь острова, оставив поляка и японца на берегу. Пшечислав проводил их долгим взглядом, потом вздохнул, присел на бревно и достал из-за пазухи потрёпанную книжку.
— Робинзон Крузо, — сказал он сам себе. — Великая книга. Я теперь, можно сказать, почти как он. Только мой Пятница — японец. Но это ничего. Ещё польска не сгинела!
Кин-ёби поклонился, хотя никто к нему не обращался, и принялся разводить костёр.
А в джунглях Фрейк уже продирался сквозь чащу, туда, где в прошлый раз земля пахла гарью и тухлыми яйцами. Место нашлось быстро — запах тухлых яиц стал ощутим ещё на подходе. Но когда капитан раздвинул лианы, закрывавшие выход жилы, его лицо вытянулось.
— Вот это да, — только и сказал он.
За три месяца, прошедшие с их первого визита, природа успела сделать своё дело. Дожди размыли склон, обнажив породу глубже, чем прежде. Жила уходила вниз мощным слоем, переливаясь маслянистым блеском даже в сумраке джунглей. То, что в прошлый раз наковыряли поверхностно, оказалось лишь малой частью — настоящая залежь скрывалась под землёй на глубине нескольких футов, а может, и больше.
— Здесь этого добра на сотню «Обалдуй», — прошептал Фрейк. — На тысячу.
Пенделтон уже стоял на коленях, соскребая ножом кусочек породы. Он поднёс его к носу, понюхал, лизнул — и скривился от серного привкуса.
— Капитан, нам нужны люди, кирки, лопаты. И время.
Они вернулись на берег и объяснили ситуацию команде. Шестеро матросов, до этого скучавших на шхуне, с энтузиазмом взялись за инструменты — Фрейк пообещал каждому долю, если минерал действительно окажется ценным. Пшечислав, узнав, что речь идёт о богатстве, тут же вызвался помогать.
— Я шляхтич, я умею работать руками! Ещё польска не сгинела, а руки у меня — да, сгинули было, но сейчас отмоем!
Кин-ёби молча поклонился и пошёл за киркой.
Работа закипела. В первый же день вырыли шурф глубиной в два фута, но жила уходила всё дальше. Порода была твёрдой, инструменты тупились, люди взмокли от духоты. К вечеру Фрейк, потирая мозолистые ладони, сказал:
— Так мы до нового года копать будем. Нужно что-то посильнее лопат.
Пшечислав хлопнул себя по лбу:
— А машина! У моего катера же машина! Паровая! Мы её снимем, поставим наверху, и она будет… ну, не знаю. Что-то делать. Ещё польска не сгинела, а техника — она для того и нужна, чтобы работать!
Идея оказалась не такой уж безумной. На разбитом катере стоял небольшой паровой двигатель — десятисильная малютка, которую Пшечислав использовал для манёвров в узкостях. Механик Маклауд, спущенный с «Обалдуйи», осмотрел его и вынес вердикт: котёл цел, трубки можно запаять, а механизм в рабочем состоянии.
— Только пару нужен, — сказал он. — А топить нечем.
Пенделтон услышал это и улыбнулся:
— Как это — нечем? У нас же есть дермонтиум. Только не в топку, а рядом.
На следующее утро машину сняли с катера, перетащили на берег и установили рядом с шурфом. Маклауд соединил её с небольшим насосом, который должен был откачивать воду из ямы, и наполнил котёл водой из ручья. Артур велел принести деревянный ящик, поставил его вплотную к котлу и насыпал туда несколько крупных кусков минерала, предварительно раздробив их молотком.
— Теперь растопите топку, — сказал он. — Самую малость, чтобы пар поднялся.
Маклауд пожал плечами, закинул в топку горсть щепок, чиркнул спичкой. Огонь занялся, вода в котле зашумела. Стрелка манометра поползла вверх, достигла рабочей отметки. И тут случилось то, чего механик никак не ожидал.
Стрелка замерла. И не двигалась.
— Это что ещё за чертовщина? — буркнул Маклауд, постучал по манометру пальцем. Стрелка дёрнулась и вернулась на место.
А в топке между тем огонь начал затухать. Щепки прогорели, жар остывал, но стрелка манометра стояла как вкопанная. Маклауд открыл клапан — пар со свистом рванул в цилиндры, поршни заходили, насос загудел, выбрасывая струю мутной воды из шурфа. Давление чуть упало — и тут же снова поднялось до прежней отметки.
Пенделтон стоял рядом, не отрывая глаз от манометра. Потом опустился на колени перед ящиком с минералом. Провёл рукой над кусками — воздух был тёплым, но не горячим. Он достал из кармана термометр, сунул между камнями. Ртуть поднялась до сорока градусов — и замерла.
— Не нужно ничего жечь, — сказал он тихо, словно самому себе. — Вообще не нужно. Минерал сам излучает тепло. Ровно столько, чтобы поддерживать пар. Достаточно развести огонь один раз, а дальше… дальше он будет работать вечно.
Он обернулся к Фрейку, глаза его горели.
— Капитан, вы понимаете? Если поставить такой ящик рядом с котлом на пароходе, на заводе, на поезде — уголь вообще не понадобится. Только разовая растопка. А всё остальное сделает дермонтиум.
Фрейк подошёл, потрогал камни. Они были едва тёплыми, но вокруг них воздух казался плотным, как перед грозой — точно так же, как в прошлый раз в машинном отделении.
— Чудо, — сказал он хмуро. — Только чудеса, как известно, долго не живут.
— Это не чудо, — ответил Пенделтон. — Это физика.
Три дня машина работала без остановки. Маклауд поначалу пытался гасить топку на ночь, но потом перестал — в этом не было смысла. Пар держался сам, без всякого огня. Шурф углубился на шесть футов, обнажив жилу невиданной мощности. Команда отбирала лучшие куски, складывая их в мешки. Даже Пшечислав, забыв про свою шляхетскую гордость, таскал камни с таким усердием, что фуражка съехала на затылок.
— Вот это дело! — приговаривал он. — Ещё польска не сгинела, а богатство уже почти сгинуло в мои руки!
Кин-ёби работал рядом, молча и сосредоточенно, время от времени поглядывая на работающий двигатель. На третий вечер они сидели у костра на берегу. Пенделтон возился с образцами, Фрейк курил трубку, Пшечислав перелистывал свой зачитанный роман. Кин-ёби, как всегда, сидел чуть поодаль, поджав ноги по-японски.
— Господин профессор, — сказал он вдруг, кланяясь Артуру. — Можно спросить?
— Спрашивай, — кивнул Пенделтон, не отрываясь от записей.
— Вы учёный, вы много знаете. А я… я всю жизнь на кораблях. Сначала на рыболовных, потом на пароходах. В Японии я работал на железной дороге одно время. Кочегаром.
— И как тебе? — поинтересовался Фрейк.
— Тяжело, — японец покачал головой. — Угля надо много, жара страшная. Но поезда — это хорошо. У нас в Японии железные дороги строил один человек. Очень важный. Иноуэ Масару-сама.
Он произнёс это имя с особым почтением, словно говорил о божестве.
— Он был самурай, из клана Тёсю. В молодости ездил в Англию, учился. Потом вернулся и сказал: Японии нужны железные дороги. Все смеялись. А он взял и построил. Сначала одну линию, потом другую. Потом открыл завод, где делают паровозы. Самые лучшие в Азии, говорят.
— Твой родственник, что ли? — усмехнулся Фрейк.
Кин-ёби замялся, опустил глаза и снова поклонился — на этот раз капитану:
— Очень дальний. Очень-очень. Моя бабушка была из рода… в общем, много поколений назад одна женщина вышла замуж за младшего сына из дома Иноуэ. Потом её ветвь обеднела, потеряла связи. Я никогда не видел Иноуэ-сама. Но в нашей семье о нём всегда говорили с гордостью. Он сделал то, чего никто не мог.
Пенделтон поднял голову. В его глазах зажглось знакомое выражение — то самое, которое Фрейк уже видел в пабе, когда молодой учёный услышал слово «дермонтиум».
— Иноуэ Масару, — медленно повторил Артур. — Kisha Seizo. Паровозостроительный завод. Первый в Японии.
— Хай, — кивнул Кин-ёби. — Очень большой завод. Делает локомотивы для всей страны. Если бы Иноуэ-сама увидел то, что мы нашли… — он указал на шурф, из которого всё ещё доносилось слабое зеленоватое свечение, — он бы обрадовался.
Пенделтон встал, прошёлся по берегу, заложив руки за спину. Фрейк наблюдал за ним с усмешкой — он уже знал, что происходит в голове у этого странного учёного.
— Капитан, — сказал Артур, остановившись напротив Фрейка. — Нам нужно в Японию.
— В Японию? — Фрейк вынул трубку изо рта. — Ты в своём уме? Война идёт. Британское судно в японских водах — это ещё куда ни шло, мы же союзники. Но я — контрабандист, у меня репутация… скажем так, не сахарная. И груз у нас — не чай с шёлком.
— Поэтому нам нужен тот, кто знает эти воды. И тот, у кого есть… связи, — Пенделтон повернулся к Пшечиславу.
Поляк, который до этого делал вид, что поглощён чтением, поднял голову и счастливо улыбнулся:
— А! Наконец-то вы обо мне вспомнили! Ещё польска не сгинела, а я уже пригодился!
— Ты говорил, что работаешь на Катцендрека, — сказал Артур. — Немецкого шпиона.
— Ну, работал, — Пшечислав махнул рукой. — Он мне платил, я плавал, смотрел, слушал. Ничего сложного. Потом шторм, остров, и вот — сижу тут, Робинзоном стал.
— Значит, у тебя есть опыт скрытного плавания. Ты знаешь, как пройти незамеченным.
Поляк расправил плечи:
— А то! Я через три морских блокады проскальзывал! Правда, на маленьком катере. Но на шхуне тоже можно. Главное — знать, где патрули, а где дыры. И ещё — японские порты. У них свои порядки. Если просто так приплыть с незнакомым грузом, вас арестуют в тот же день. А если знать нужных людей… Ещё польска не сгинела, а нужные люди у меня есть! Ну, у Катцендрека. Но я их знаю.
Фрейк скептически посмотрел на поляка:
— И ты готов нас провести?
— А почему нет? — Пшечислав развёл руками. — Два месяца на острове — это надоедает. А тут дело, приключение. Да и вы, если разбогатеете, меня не забудете? Шляхтичу всегда деньги нужны. Герб, знаете ли, содержать надо. Ещё польска не сгинела, а герб — он ржавеет без ухода.
Пенделтон кивнул:
— Мы проведём эксперименты, соберём достаточно образцов, а потом — в Японию. К Иноуэ Масару. Если он заинтересуется, мы получим не просто инвестора, а человека, который сможет превратить дермонтиум в нечто реальное. Паровозы, корабли, заводы. Всё, что работает на паре.
— А война? — напомнил Фрейк.
— Война кончится, — твёрдо сказал Артур. — А камни никуда не денутся.
Кин-ёби поклонился всем троим:
— Иноуэ-сама — человек умный. Он поймёт. Я напишу письмо, когда приедем в Японию. Объясню всё. Может быть, он вспомнит про нашу родственную кровь. А может, и не вспомнит, но на дело посмотрит.
Костер трещал, отбрасывая танцующие тени на лица сидящих. Где-то в джунглях ухал ночной зверь, а у котла, рядом с открытым ящиком, полным зелёных камней, бесшумно вращался маховик паровой машины, не требуя ни угля, ни дров, ни человеческого внимания.
Два дня сборов прошли в лихорадочной спешке. Фрейк, как старый контрабандист, знал, что успех любого дела решается не в открытом море, а на берегу — задолго до того, как подняты паруса.
С утра первого дня он выстроил команду на палубе «Обалдуйи». Шестеро оборванцев, вчера ещё с энтузиазмом копавших жилу, теперь хмуро переглядывались, поглядывая на мешки с минералом, которые штабелями укладывали в трюм.
— Завтра уходим в дальний поход, — сказал Фрейк, сплёвывая за борт. — Пункт назначения — Япония. Путь неблизкий, через три океана. Кто хочет остаться — оставайтесь здесь с поляком, он вас на своём корыте довезёт, когда его починит.
Матросы зашумели. Япония — это было дальше, чем кто-либо из них заходил. Но Фрейк продолжил:
— А кто пойдёт со мной — получит долю. Не обещаю, что она окажется золотом. Но если этот камень, — он кивнул на трюм, — стоит хоть что-то, вы не будете жалеть. Решайте.
К утру следующего дня с ним остались только двое — старый боцман Гиббс, который ходил с Фрейком ещё в Клондайк, и юнга Томми, тот самый парнишка с лицом, изъеденным лихорадкой. Остальные четверо, не веря в удачу, предпочли остаться на острове. Фрейк не стал их удерживать — трусы в дальнем плавании только обуза.
Пока команда грузила припасы, Пенделтон возился с минералом. Он настоял на особом хранении: деревянные ящики с двойными стенками, между которыми засыпали сухую глину. Камни укладывали так, чтобы между ними оставался зазор для воздуха, и ставили ящики в машинном отделении — ровно в трёх футах от котла, ни ближе, ни дальше. Фрейк сперва ворчал, что учёный занимает место, которое можно заполнить провизией, но Артур был непреклонен.
— Если поставить слишком близко, пар будет подниматься выше критической отметки. Если слишком далеко — эффекта не будет. Я рассчитал, — сказал он, показывая записи, испещрённые формулами.
Пшечислав, который всё это время крутился под ногами, помогал заколачивать ящики. Кин-ёби молча набивал мешки с рисом и сушёной рыбой, которые удалось собрать из припасов с разбитого катера. На прощание поляк подошёл к своей потрёпанной книжке, долго смотрел на неё, потом сунул за пазуху.
— Робинзон, — сказал он с сожалением. — Хорошая книга. Но лучше быть не Робинзоном, а тем, кто уплывает с острова.
Перед самым отплытием Кин-ёби, зажав в ладони листок бумаги, долго стоял на берегу, глядя на джунгли. Потом, словно приняв решение, вернулся на шхуну.
— Написал письмо, — сказал он Пенделтону, протягивая аккуратно сложенный лист. — Если Иноуэ-сама откажется, пусть хоть письмо прочитает. Я всё объяснил. Про нашу кровь, про камни, про то, что Японии это может быть полезно.
Артур взял лист, посмотрел на ровные иероглифы, выведенные твёрдой рукой.
— Ты хорошо пишешь, — заметил он.
Кин-ёби поклонился:
— Учился. Мой дед говорил: даже если ты беден, но умеешь писать и считать, ты не пропадёшь. А я пропадал. Но писать не разучился.
На рассвете второго дня «Обалдуйя» снялась с якоря. Фрейк, стоя у штурвала, бросил последний взгляд на остров, где жила уходила вглубь, так и не выбранная до конца. Там, на берегу, остались четверо матросов и разбитый катер Пшечислава. Они махали руками, пока шхуна не скрылась за горизонтом.
— Ещё польска не сгинела, — пробормотал поляк, стоя у фальшборта, — а я уже снова в море. Хорошо.
Кин-ёби молча сидел у ящика с минералом, положив руку на тёплое дерево, и смотрел на юг, туда, где за линией горизонта лежала Япония.
полный текст во вложении, поскольку движок форума не позволяет размещать большие сообщения
с утра у принтера развалилось единственное сопло на 0.2, посему потратил пару часов на полировку текста. во вложении - обновленная версия
